ИСПЫТАНИЕ ДОБРОМ.
Рыжий сидел на пне и страшно злился. Настолько страшно и настолько от всей души, что кисточки ушей у него подрагивали и с них время от времени сыпались голубоватые хитрые искры. Голубоватые – потому, что мурк был просто СТРАШНО зол. А хитрые, потому что Рыжий – совсем молодой мурк. Таких острых приступов злобы у Рыжего еще не было, поэтому он сидел на пеньке, на краю опушки, и изо всех сил старался как-то себя успокоить. Нет, мурки вообще народ добрый, вежливый, может, с хитрецой, но все-таки очень простые и добрые. И ничем бы они приметны не были, кабы не одна особенность- их всего человек тридцать, не больше. Тут и не захочешь, хитрить начнешь и осторожничать. Каждый новорожденный мурк встречается племенем как дар Богов и взращивается в любви и добре. Надо заметить, что в силу малочисленности мурков Боги к ним благоволят, всячески помогают и поддерживают. Взять хотя бы мудрость. Нет, за советом к муркам не ходят, все равно, пока мурка поймаешь- семь потов сойдет. Но между собой у них ни ссор, ни драк, ни распрей. Потому что Боги их одарили Добром. Не без хитрости (а то и жалкой горстки мурков не осталось бы уже давно), ну да кто сейчас без хитрости проживет? Поговаривают, что мурки произошли от какого-то очень мудрого лиса, имени-то которого никто теперь не помнит, но, наверное так его и звали- Мурк. Якобы он секрет какой-то в природе нашел, за что Боги его наградили поразительными лисятами. С ручками-ножками, лисьими ушками и черными носами. Ну да чего только народ не выдумает…
Так вот, сидит Рыжий на пне, злится и пытается, бедняга, понять, что же делать-то? Вздохнул поглубже, крепко-крепко зажмурил темно-синие глазки, щеки надул и пыжится. Чуть не пукнул от натуги.
- О! А может, и правда?! Может, с вонючкой и эта злость пройдет?!
Сзади раздался ехидный смешок. Рыжий кубарем с пня скатился. Пень-то гладкий, на нем сидят частенько. Большой, удобный, в тени старого дуба, на краю опушки, где ни жарко, ни холодно, где медом пахнет, где кузнечики стрекочут деловые разговоры да любовные песенки; где даже ветры любят передохнуть от трудов нелегких, где в затишье танцует в солнечных лучах цветочная пыльца. Где… но нет, секрет пня откроется вам чуть позже, если вы глаза закроете и изо всех сил захотите этот секрет узнать. А я сказать не могу, потому что секрет этот одним открывается, а от других прячется. Даже и захочешь проболтаться- не получится. Что-то да помешает. Икота найдет или язык онемеет. А сами, если очень хотите, секрет этот узнать сможете. А пока…
Скатился Рыжий с пня, спрятался за ним- только кисточки ушек рыжих подрагивают. Стыдно все-таки- во-первых, злится, а во-вторых, про вонючку проболтался. И потом- кто это такой хитрющий, что бесшумно подкрался и теперь насмехается?! Как он посмел вообще, кто он такой? Рыжий с удивлением заметил, что его пальчики сложились в кулаки, а это странное чувство, весь день разрывающее ему грудь и голову, стало особенно колючим, его было не удержать, хотелось выскочить навстречу незнакомцу и… ударить его! Ударить изо всех сил, чтобы тому стало ужасно больно, настолько же больно, насколько была огромна рыжая злость! И Рыжий вскочил, кинулся к кустам, откуда лился ехидный смех, со слезами на глазах кинулся, потому что его разрывали два чувства- ему хотелось избить этот смех и ему было страшно от того, что он собирается сделать! Ведь мурки никогда никому больно не делают! Им Боги запретили, и те, кто запрет нарушал, очень каялись, потому что боль, которую они причиняли, к ним возвращалась сторицей. И Рыжий не смел, не мог сделать незнакомцу больно, он и боялся, и страдал, и сердечко его колотилось от жалости к себе и этому старику (голос был явно не молодой!!), но сжатые кулаки требовали (аж до страшного чёса требовали!) ударить этого насмешника. Сам виноват, старый хрыч, нечего подглядывать да подслушивать! Ударить его, больно, чтобы аж костяшки собственных пальцев заныли!
С потемневшими от страха и злости глазами Рыжий влетел в кусты, полный решимости избить старика и потом пойти в речке утопиться со стыда и позора, и… не нашел никого! Смех был, а старика не было! Тяжко дыша, мурк остановился, резко оглянулся, никого не увидел и от беззащитности перед злостью своей заорал во все горло:
- Кто ты? Чего смеешься? Выходи! Я тебя ударю! Больно-больно ударю!!!
- А потом что? – спросил голос ниоткуда.
- А потом… Потом… Тебе больно будет, вот что потом!
А голос без малейшего страха и ехидства а даже с жалостью какой-то спокойно говорит:
- Нет, милый, ТЕБЕ будет очень-очень больно…
И вдруг от этих теплых участливых слов, сказанных так мягко и почти печально, с таким добром и любовью, как только дедушка разговаривал, Рыжий разрыдался, слезы ручьями бежали по мохнатым щечкам, кулачки разжались и грязные пальчики размазывали горячие капли по всей мордашке.
- Яаааа не мааааагууууууу!
- Что не можешь, милый?
- Ударить не могу! И не ударить- не могуууууууу!!!
Сердечко разрывалось от этих чувств, от этих слов, от этого голоса, что звучит так добро, так спокойно, как-то очень по-родному, как будто и правда рядом…
Аж слезы высохли….
- Деда! Деда, это ты?! Родненький, это ты?!!!
- Нет, милый, не я. Хотя, может, так тебе легче будет понять… Я и деда, и прадед, и прапрапрадед…
- Ты- главный Мурк?
- Хм… можно и так сказать. Только я не главный, я просто самый старый, самый первый, я…
- Ой, деда! Что со мной?! Мне ударить хочется, сломать, цветы топтать, больно кому-нибудь сделать, я еле удерживаюсь!
- Это, милый, злоба.
- Злоба?! У меня- ЗЛОБА?!
И Рыжий обреченно рухнул на корни кустарника, что переплелись в траве, листья в них старые запутались.
- Рановато, конечно, тебе это испытание выпало, но, видно, так оно и должно быть! Это- особый дар Богов! Думаю, ты это испытание с честью выдержишь, если и впрямь в Добро веришь, то обязательно выдержишь!
- Деда, но как же так, я же верю, я же знаю, что хуже ЗЛОБЫ нет ничего, а я сейчас только ее и чувствую!
- Все правильно, так и должно быть! Ведь это не просто испытание…
- - Деда! Да как же так?! Я не хочу злобой болеть, я боюсь ее, я ненавижу ее! ОТКУДА у меня это?! – Рыжий обхватил голову и начал на пальцы кисточки от ушек мотать. В задумчивости или растерянности он всегда так делал, мама всегда улыбалась этому жесту. Говорила, что деда всегда так же вот делал. Рыжему захотелось улыбнуться, но никак. Всю мордочку перекосило, застыла рожица отвратительной маской.
- Ты выдержишь, - голос стал еще теплее, - я в тебя верю!
- Я даже улыбнуться не могу! Понимаешь, если Боги не хотят, чтобы мурки были злобными, почему они меня-то злиться заставляют? Это что за испытание такое?
- Милый, ты должен понять. Понять, что злоба- это очень плохо. Ты будешь злиться день, два, три, дюжину дней и ночей, пока не поймешь, как от злобы избавиться. Пока не поймешь, почему нельзя больно делать.
- Деда!
- Ты прости, милый, я должен уйти сейчас, но я верю в тебя, в добро, в твое доброе сердце, я очень люблю тебя, дорогой мой. Помни это. Прощай!
Рыжего обдало легким ветром, запах которого напомнил посиделки в дедовской избушке, где все травами пропахло, где ягодный чай, где потемневшее от старости дерево стен шептало Рыжему сказки, а вода в ведерке пела колыбельную на ночь. Где паучьи шелковые нити дед мотал на палочки, а зимой ткал лоскуты. От воспоминаний и желания сделать кому-нибудь больно заныло сердечко, Рыжий зарыдал в голос.
- Ну как же так! Вы говорите, что я не должен быть злым, а сами меня злите! Говорите, что мурки- самый добрый народ, самый добрый, что мы всегда улыбаемся и никого не обижаем, за это вы нас так и любите, зачем же вы со мной ТАК?! Чем я вас обииииииидел?!
И долго еще испуганно вздрагивали травы и кусты от этого горького плача. Иногда Рыжего охватывала такая злость, что он распинывал камешки, лупил кулаками землю и дико боялся, что кто-нибудь попадется ему на глаза и тогда получит от Рыжего таких тумаков, что весь лес узнает, что вот один мурк сошел с ума, что тогда его непременно поймают и тогда… За пойманного злобного мурка платят баснословные деньги в городе! Через лес как-то ехали огромные люди на конях, трубили в трубы и на весь лес кричали, что тому, кто поймает злого мурка, отвесят золота столько, сколько ловец сам весит! Глупейшая затея! Весь лес знает, что злой мурк- такая же сказка, как и свистящий на горе рак, летающая речная рыба или упавшее на землю облако! И теперь Рыжий боялся нос даже на опушку показать. Рыдал в кустах, не решаясь даже в деревушку свою вернуться от страха кого-нибудь там избить или обругать. Рыжий катался по земле, а однажды даже начал биться головой о землю, решив, что отгадка испытания в том, чтобы больно сделать себе. Однако ему не полегчало. По ночам он выл, как воют волки, есть было противно, дышать тяжело, потому что его душила СТРАШНАЯ ЗЛОБА.
Прошло четыре дня. Рыжий обессилел, пушистый хвостик превратился в грязную мочалку, кисточки на ушках поникли, усики обвисли, грязные пальчики были в ссадинах и ранках, холщовые штанишки и рубашка изодрались в клочья. Рыжему было настолько плохо, что когда мимо с тревожными криками прошла матушка и вся родня, он не смог даже подать голос, чтобы они его нашли. А кусты, как нарочно, сомкнули над ним свои частые ветки с большими листьями.
Вечером прохлада опустилась на опушку, остудила горячий лоб Рыжего и вдруг на мурка навалилось равнодушие. Он решил, что надо просто остаться здесь и умереть. Он не выдержал испытания. Родители поплачут, да куда денешься. Рыжему стало жаль их, стало жаль себя. Не спрячут его родные в тихой спальне под корнями старой ели, не нашепчут ему последние сказки Боги, не закроет глаза мягкой доброй лапой Та, что забирает Мурков. Рыжий тихо заплакал. Как же так? Ну почему нас учат добру, но заставляют злиться? Почему в сердце и в душе наставление любить, а кулаки требуют ударов? Почему все ТАК?
Рыжий на четвереньках выполз из кустов, ободрав хвостик и поранив ножку-лапу. С трудом встал и в сумерках добрел до старого пня. Вкарабкался и калачиком свернулся на гладкой поверхности. Вздохнул. Ему было так тяжело, так плохо, он был совсем один на опушке. Показались первые звезды, они готовились сиять; луна степенно поднималась ввысь, готовясь обозревать ночные владения; сверчки настраивали скрипки, лес готовился ко сну, а маленький израненный мурк лежал на пне, никого и ничего не замечая. У него не осталось сил. У него не осталось чувств. Вдруг шевельнулась мысль- а вдруг все? Вдруг злоба просто кончилась? И теперь он может потихоньку домой отправляться? Там наверняка найдется кто-нибудь, кого можно будет как следует отколошматить, чтобы вытрясти из души остатки злобы?
Э нет, вот она, дрянь такая… Здесь, никуда не делась. Может, нужно кого-нибудь убить? Себя, например…
- Нет, малыш. Нет. Не надо. Ты такой сильный, я не встречал еще таких сильных мурков! Боги одарили тебя такой добротой, что ты не можешь этого сделать! Ты же такой ласковый, такой хитрый, такой умный! Ты- такой ДОБРЫЙ! Подумай еще чуть-чуть!
- А ты многих мурков встречал? – прошептал Рыжий, нисколько не удивляясь разговорчивости пня.
- Да, малыш. Ко мне многие приходили, я ведь здесь, почитай, две тысячи лет…
- А ты видел первого Мурка?
- Именно здесь он и сделал свое чудесное открытие!
- Правда? Какое?
- А это, малыш, и есть испытание. Ты тоже должен это понять. Сам.
- Я маленький.
- Да, конечно, но ты удивительно сильный и добрый. Я ведь многое от путников слышу. Знаю, что ты еще и смелый- с ундинами купаться не боялся. Что ты добрый, деда твой про тебя мне много рассказывал. И тебе сам Мурк помог. Ты справишься. Полежи, отдохни. Подумай, я ведь тебе уже сделал подсказку.
- Спасибо. Я подумаю.
Рыжий стал обдумывать этот разговор, чтобы поймать подсказку пня. Ему было тепло, почти мягко, правда, хотелось есть, но он так сосредоточенно вспоминал разговор, что незаметно отвлекся и заснул.
Приснилась ему эта же опушка, только несколько лет назад. Он и деда уплетают корешки со сладкими травами, запивают ягодным чаем. Деда погладил его рукой по щеке, улыбнулся, сказал ласково, что верит в Рыжего, что Рыжий выдержит.
- Что выдержу? Деда? Скажи!
- А все, милый, все выдержишь. Ты- необыкновенный мурк. Почти как самый первый.
- А какое он открытие сделал?
- Узнаешь попозже, милый. Смотри, что там за птица?
- Не знаю. Что-то у нее с крылом.
- Беги посмотри!
И Рыжий побежал к птице, что скакала на одной ножке, волоча крыло по тропинке. Птица испуганно закричала, но Мурк сказал ей, что плохо не сделает. Он же добрый мурк, он только посмотрит, что у нее стряслось. И если сможет, то поможет обязательно.
- Ты правда добрый? – спросила птица.
- Правда, - сказал Рыжий и улыбнулся.
Птица вдруг взмахнула крыльями и взлетела.
- Вот и молодец! Оставайся ДОБРЫМ! – закричала она Рыжему. Голос был не птичий. Голос был- дедовский.
- Не улетай! Я добрый! – крикнул Рыжий и проснулся.
Пахло утренней зарей. Лес начинал оживать после сна, сверчки после ночных концертов прятали смычки, капли росы сверкали в лучах раннего солнца, птицы прочищали горлышки.
- Я добрый, - прошептал Рыжий, - послушай, пень, прости, что бужу тебя, но я ведь ДОБРЫЙ!
- Да, - мягко ответил пень. Все правильно. И что же дальше? Где твоя злоба?
- Она со мной! Но я знаю, что делать! Я ПОНЯЛ!!!
Спасибо тебе, пень, я попозже приду!
Рыжий, как мог быстро, отправился в лес. Кулаки чесались отлупить первого встречного.
Первым встречным (а точнее, не ВСТРЕЧНЫМ, а ПОПУТНЫМ, потому что Рыжий догнал его) оказался жук-олень, печально тащивший рога на другую сторону опушки.
- Привет, кивнул ему Рыжий и опустился на колени перед жуком. Очень уж хотелось наступить на него, втоптать в утреннюю пыль тропинки, - ты куда?
- Домой опаздываю. Моя мне устроит…
- Жена?
- Ага, - жук вздохнул и побрел дальше.
- Иди сюда! – Рыжий протянул ему лист лопуха, я тебя быстрее донесу!
- А… Ты… Ну, давай! – явно обрадованный жук вполз на лист, был в него аккуратно завернут и в скором времени доставлен домой, пред ясные очи супруги.
- Вы его не ругайте, он больше не будет! – попросил Рыжий.
А в трех шагах от жучиной норки Рыжему встретился Лягух с вывернутой коленкой, и его мурк отнес к речке; по дороге помог кроту, сослепу вылезшему не с той стороны камня; подсадил улитку на камышинку, бросил в воду зазевавшуюся рыбешку, сказал комплимент ундине, за что та отмыла его шерстку от грязи и дала вкусных водяных луковиц. Он шел по лесу, улыбался всем, кого встречал, помог старому Нугу дотащить вязанку дров до его дома, и тот напоил его молоком.
И с каждым его добрым поступком злобы становилось все меньше. Чем больше Рыжий отдавал сил для помощи другим, тем меньше становилась злость. Причем было совершенно неважно, благодарили его те, кому он помогал, или нет. Ему просто радостно было от того, что он- добрый. Что он- нужен. Пусть даже улитке, но ведь нужен! Хвост Рыжего распушился, кисточки стояли торчком и к вечеру, когда он собрался топать в свою деревушку, матушке каяться, злости совсем не осталось. Не осталось?!
Мурк остановился и прислушался. Сердечко кольнуло что-то ядовитое. Ему вдруг стало тошно. Родители искали его, пока он головой о землю в кустах бился, пока он не мог сообразить, в чем смысл его испытания, такую простую вещь понять не мог! Рыжий разозлился на себя. Кулаки сжались сами собой.
- Как я мог прошептал он, - как Я мог забыть самое главное, чему меня деда учил? – и через мгновение его душу охватила СТРАШНАЯ ЗЛОСТЬ НА СЕБЯ.
Рыжий оглянулся. Все было в порядке. Помочь было некому. И тут слезы подступили к горлу. Как же так? Что же теперь? Опять в кусты прятаться?
В тяжких раздумьях мурк добрел до опушки, сел на пень и только было собрался ему пожаловаться, как до него долетел слабый стон. Рыжий завертел головой, приподнялся на цыпочки в поисках того, кто стонал так тяжело, что у Рыжего защемило сердце.
В тех самых кустах, где он четыре дня мучился, лежал кот. Голова его была в крови, ему было очень, очень плохо.
- Что с тобой? Чем тебе помочь? – спросил Рыжий, вытирая кошачью морду рубашкой.
- А… мурк? надо же… я думал, вы- сказка. А ты и впрямь живой. Вы, говорят, добрые очень. Можешь мне помочь? – кот говорил с трудом, неразборчиво, со стонами.
- Я рад тебе помочь! Давай я тебя к матушке отнесу? Она тебя вылечит! Что стряслось-то?
- Э нет, малыш, не дотащишь… Ох… И не вылечит меня никто. Ты уж прости, что я… тебя прошу, но… ты уверен, что поможешь?
- Ты умираешь?! Где твоя семья? Ты хочешь, чтобы я их привел к тебе? Но ведь ты умираешь!
- Да.. мне так больно, так тяжело, так плохо… Малыш, у меня нет права просить тебя, но ты не мог бы… аааа…. Не мог бы притащить тяжелый камень. Но такой, чтоб ты его смог поднять?
- Я мигом! – и Рыжий выскочил из кустов, помчался по тропинке и вскоре нашел камень – не очень-то большой, но такой, чтобы дотащить до кота. Только вот зачем?
- Вот… молодец… Ты и правда добрый? Ты мне поможешь? (Рыжий закивал часто-часто). Вот и хорошо… Подними его над собой. (Рыжий поднял)… А теперь ударь меня по голове!
Рыжий рухнул вместе с камнем на землю.
- Да ты что, ты хочешь, чтобы я тебя УБИЛ?! Я даже больно не смогу сделать, а ты…
- Малыш, мне так больно, что хуже быть не может, а я чувствую, что до утра буду умирать… Я тебя очень прошу – добей меня этим камнем. Ты не сделаешь дурного. Очень тебя прошу…. – и кот застонал от боли.
Рыжий зарыдал в голос и выскочил из кустов. Прибежал к пню.
- Но я не могу! Но как же так?! Я не могу ему не помочь, но и убить его тоже не могу! Как же так?! Что же делать?!
- А где твоя злость, малыш?
- Она… она исчезла. Почти. Я… подожди, что же делать?! Я к матушке побегу!
- Матушка твоя ему не поможет, он умирает. И ему больно. Ему очень-очень больно. И я знаю, что даже к утру он не умрет, будет мучиться до завтрашнего вечера.
- Но я же не могу!
- Ты- ДОБРЫЙ?!
- Я- маленький!
- Ты- ДОБРЫЙ?!!
Рыжий закричал, побежал по тропинке прочь, чувствуя как от этой беспомощности, как от этого горя злость на себя растет, пуская корни в его сердце. Он упал на тропинку и горько плакал, молотя кулаками землю.
- Ну как же так? Ну КАК ЖЕ ТАК?! – кричал он.
Звезды молчали, луна подозрительно смотрела на опушку, сверчки попрятали скрипки.
* * *
Спустя час он вернулся к коту. Вытер кровь с его морды и попросил закрыть глаза. Кот благодарно кивнул и застонал от боли.
- Давай, малыш. Давай.
Рыжий взялся за камень.
- Только размахнись посильнее, чтобы наверняка… давай…
Мурк шмыгнул носом, поднял камень над головой и прошептал:
- я – добрый….. |
