2009-09-22 : Herr Schlecht : Женька (глава 1)

Осень. Земля уже месяц без дождя и стала рыхлой, рассыпчатой, словно это не земля, а песок. Листья тут и там разбросаны по улицам. Листья разные, но чаще жёлтые, берёзовые. Всё начинает медленно умирать, и у старого седого гробовщика, через пару месяцев опять будет много работы. Запорошит могилки снежком, укроет каждый листик, каждую веточку. А пока лежат они недвижимые, печальные. Осень. Осень наливает своим горьким и крепким вином лица, деревья, окна и огни машин и редких фонарей. Она везде и всюду, и, кажется, даже дыша, ты наполняешься, напиваешься её тягучим ещё теплом. А ещё, кажется, что вместе с криками последних птиц, улетающих за горизонт, за новым счастьем и вслед за теплом, уходит и часть тебя. И, конечно, лето, хоть и бабье. Теперь настанут холодные дни. Теперь все люди укутаются в свои пальто и куртки, дружно и почти хором будут сморкаться, чихать и кашлять, словно сами они, как и улицы, как и близкие теперь дни, пропитаны слякотью. Вот уже кажется и спрятались звёзды за серое одеяло туч, грозных и чёрных, и темнота, кое-где ещё прорезаемая светом редких фонарей, упала на землю. Скоро дождь, может даже завтра. Он принесёт прохладу, свежесть, слякоть и хмурые короткие вечера, возле привычных дел и тёплого чая. Но пока листья сладко шуршат под ногами и стоит терпкий вечер, и вокруг нас небольшой парк, рядом скамейка, и давайте присядем на неё. Слушайте. Встретил я её в первый раз ещё в прошлом году, случайно, и с тех пор, как тяжёлый груз, как камень на душе и пулю под сердцем волочу эту боль, эту странную и никому не нужную любовь. Да, именно любовь здесь было бы самым близким словом, но для точности стоит добавить, что лишь чуть в меньшей степени я её ненавижу, хотя бы за то, до какого жалкого состояния она меня довела. Как городской бездомный, как шут, как сумасшедший, хожу из угла в угол, живу как могу, но уже давно утратил и вкус и смысл. Каждое место напоминает о ней, и лишь этими воспоминаниями питается как хлебом просящая душа. День начинается и заканчивается одним и тем же незамысловатым маршрутом, и даже одинаковые сны снятся и всё, как мир осенью, всё во мне наполнено золотом надежды. И её ядом. Надежда. Самое лживое чувство человека. В моменты, когда нужно продолжать жить, и жить уже заново, не так как раньше, надежда хранит привычный уклад, не даёт нам свернуть с прежнего пути ради… ради невозможной вещи, в которую очень хочется верить. Итак, это был октябрь, это были уже тёмного цвета листья, это были уже слюдяной глыбой нависшие облака, это был уже холодный утром воздух и начало месяца. Она была на год младше, на полголовы ниже и просто великолепна. Глаза её были цвета спелого лесного ореха, даже чуть темнее. Я вообще не люблю тёмные глаза – они слишком «тусклые», но это не тот случай. Именно они мне так врезались в память, ввернулись шурупом и застряли где-то между осязанием и обонянием, и поэтому я чувствую эти глаза, ощущаю кончиками пальцев, губами. Светлые волосы создавали такой контраст, будто волшебный философский камень заключался в ней и требовал найти что-то особенное, полюбить… и требования не остались без внимания. Жизнь её ударила в мою на пороге городской библиотеки, куда незнамо каким ветром меня занесло. Это была встреча века и столкновение на железнодорожной магистрали, когда два стальных динозавра летят навстречу, ударяются, и со скрипом, визгом и скрежетом почти женских металлических голосов отлетает пассажирский состав, сходит с рельс и упрямо волочится вбок и вперёд в агонии инерции. Помню всё как сейчас и розового цвета здание, и деревянные ступеньки, и дверь коричневой краски, и то, как я забыл всё на свете и слушал симфонию стука поднимающихся по лестнице всё выше её каблучков. Как я её не мог раньше видеть в этом маленьком городе, где не на что и смотреть, кроме как на небо, и на то, как вода шепчет старые песни в маленькой и порядком заросшей реке. И всё же она была настоящей и скоро вышла из хранилища бесценной рухляди с сумочкой на плече, книгой в руке, вдыхая её несвежий, затисканный и затасканный, но именно из-за этого приятный запах. В тот день так тяжело было заснуть, так неспокойно билось сердце, и с того дня началась новая эра, эпоха, тысячелетие, и закрутило меня в хороводе безумных сказок и осенних листьев. Наваждение, снами, днями и вечерами, и долгими поисками сводила меня с ума. Я знал её телефон, имя, имена друзей, знакомых, младшего брата и даже любимый цвет, не говоря уж о месте жительства. Но как мне было подойти? Что бы я ей сказал? Думая задним числом, которым мы все мудрецы и пророки, нужно было не мучить себя и просто позвонить, и рассказать всё, как оно было, но каким чудом и откровением она была для меня тогда. Божеством, не меньше чем божеством, учитывая то, что я прочёл две её книги и несколько рассказов, божеством она была для меня. Тем божком и идолом ради мнимой улыбки которого инки делали жертвоприношения в своих храмах. Мне нечего было принести в жертву и я ждал и ждал. А ещё жил. Как и теперь. Просто так. Ни о чём и ни за чем. Судьба, как то водится, даёт удачу смелым, а не очень … Не очень смелым предоставляет второй шанс. И он был предоставлен в лучших традициях ростовщиков и кровопийц, пиявок финансового болота. Всего три встречи, под громадные проценты, которые не хватило сил выплатить. Это был парк. И она там была не одна. Её кавалером, поборником славы, чести и милых ручек гусаром, была синего цвета сумка с нелепо-смешной и такой запомнившейся надписью на резиновой эмблемке в нижнем правом углу Его спутником, да, именно его, ведь теперь я уже так божественно «не тот, что был», так вот его спутником был мобильный телефон, к слову потрепанный и потёртый, ключи, пара сотен на всякий, и всё это богатство сконцентрировалось в правом кармане тёмно-синих джинс. Сверху, на светлую футболку была накинута белая спортивная куртка. На ногах были одеты лёгкие чёрные кроссовки. Стоял вечер. Солнце, кое-как выползшее из-под обломков венозных в пух и прах туч, играло с листочками высоченных тополей. Он был настолько испуган этой встрече, что старался не отрывать взгляда от унылой и не представляющей интереса бетонной стены. Ей было не на что смотреть. Всё тут надоело, и он попал в её внимание, как нечто новое, не входящее в уютную, но донельзя нелогичную планировку парка. Да. И уже через двадцать минут они разговаривали, обменялись номерами телефонов (А то он не знал!), прямо говоря старая история, которую пересказывать не имеет смысла. Имеет лишь смысл сказать, каким восторженным, цветущим, горящим и даже пылающим он пришёл в свою гробницу – унылую комнату грустной квартиры, где влачил и влачит убогое и унылое существование. И листает, листает до сих пор эти фотографии, эти этюды, наброски, осени и всего святого, что у него было. Милый мальчик, думала она, милый мальчик. С недавних пор, как её одинокие вечера подле мерцающего волшебства монитора, этого современного божка, зажигающегося, если потереть ему пузико в нужном месте, принесли ей какое-то удовлетворение. С ним, вдовесок, вдобавок к оформившейся девичьей красоте пришла популярность и заносчивость. О как теперь она думает обо всех, эта несчастная девочка всего два года назад, о как смотрит она всем в глаза, о как улыбается в эти самые глаза, добрые и беззащитные, о как скрывает свои истинные чувства! Змеиным ядом её зрачки налились от постоянной хвалы, пусть и заслуженной, пусть и за качество, переставшее быть количеством. Милый мальчик, думала она, а мальчик ничего не думал, и мечтал и так безнадёжно мечтал. Мечта, лживое-лживое чувство в человеческой жизни. Стоит лишь попробовать хоть каплю этого сладкого ликёра, как хочется ещё и ещё. И небо, и даже вечное небо теряет свою красоту и смысл, когда лежит разум и воля человека, пьяные мечтой. И как много зла идёт от этой мечты, ведь никто не хочет и замечать других, когда мечтает. «Я! Я! Я! – и лишь Я!» - вот что бьётся молоточками в висках, уходит сладкой тяжестью в сердце. Милый мальчик позвонил на следующий день. Ей пришлось вздохнуть и отказать голосом полным расстройства, печали, грусти что ли, так замечательно наигранным, что и не отличишь и нотки лицемерия, яда, этой паучьей желчи в высоком её фа. Милый мальчик разбивался о гудки молчащего её телефона, о слова «не могу» и «дела», и об это истерзанное многомиллионной капеллой лжецов и лжиц «Извини». И он извинял, и он любил. И он писал письма в никуда, он жил тусклой своей жизнью, марал бумагу никчёмной рифмой и слабой строкой. Он ждал и вторая встреча пришла ниоткуда. Случайно. Как гром с неба. Они встретились ещё раз. В автобусе. Ехали на литературный конкурс для старших и не очень классов. Она сидела чуть впереди и справа. Он в самом конце. Она слушала музыку. Он тоже. Но оставим их одних. Нам ведь нужно посмотреть на всё «со стороны».

Оригинал текста - http://teplovoz.com/otstoy/16442.html