…А на самом деле он хирург. Очень лаконичный, до абсурдного аккуратный, уравновешенный такой хирург. Когда я заношу в его кабинет свой текст, он просит меня подождать несколько минут снаружи. А когда я выхожу – достаёт свой скальпель Оккама и двумя скупыми взмахами профессионала вспарывает моему тексту живот. Удаляет неуместные определения, кончиком скальпеля вырезает недостающую глазницу, твёрдыми ударами вправляет кривые, на его взгляд, построения фраз.
Многое он без раздумий ампутирует полностью. Вчера, например, вырезал очень симпатичный, на мой взгляд, абзац и трепанировал череп на предмет удаления лишнего полушария. А сегодня отрубил растущее между строк смысловое несоответствие.
После этих корректировок он отдаёт полуживой текст мне, медбрату, и я, роняя скупые слёзы, лечу его. Я учусь и не смею роптать. Мне остаётся только стягивать разрезы, вставлять знаки препинания, зашивать рот в одном месте и прорезать в другом, менять окончания и суффиксы, удалять опухоли и сращивать переломы. А потом снова везти его в прозекторскую, чтобы хирург осмотрел его и поставил промежуточный диагноз. Ведь, как правило, всегда требуется ещё несколько сеансов интенсивной хирургии.
Зато, когда прооперированный текст наконец встаёт на ноги, и, пошатываясь, впервые выходит из палаты – на него можно смотреть без стыда. Там где зияли язвы и гнойники – теперь ровное чёрно-белое тело. Вместо вывернутых отростков и вычурных оборотов – изящные конечности и выверенные абзацы. Лицо приятное, без прыщей, экзем, да и запятые все на месте.
И только тогда, затаив дыхание, мы отправляем его начальнику отделения. Только он может вынести окончательный вердикт – здоров ли мой (а теперь и наш) текст или смертельно болен, несмотря на свой холёный вид. Принимает его начальник у себя в кабинете, а что там происходит – не знает никто. Просто иногда текст выходит обратно на слегка дрожащих ногах, с подписью жизни на челе. А бывает увозят его оттуда на каталке, накрытого простынёй с проступающими красными чернильными пятнами…
…и я снова иду в свою вивисекторскую каморку – творить новые и новые тексты. Иногда мне кажется, что большинство моих созданий заведомо обречены, и тогда я успокаиваю себя лечебными чаями и ароматизированными палочками.
Чем успокаивает себя хирург, я могу только догадываться. Он был бы хорошим спринтером или боксёром – профессионально держит дистанцию. Но думаю, что тем же, тем же…
|
